Савитри Дэви. Иудейская нетерпимость

Савитри Дэви. Иудейская нетерпимость
Об Иудейском «расизме» уже многое сказано, а доктрину «избранного народа» подчас принимают за выражение этого самого «расизма». В действительности же Иудеи Античности (я имею в виду, разумеется, ортодоксальных Иудеев) верили, что принадлежность к их расе, «колену Авраамову», имела ценность, только если она была сопряжена с исключительным поклонением «Богу ревнителю» Иегове, единственному защитнику Израиля1.Так согласно Библии Моавитяне и Аммонитяне, были врагами Израиля, хотя и состояли с ними в тесном расовом родстве. Разве первые не происходили от Моава, сына Лота от его старшей дочери, а последние от Бен-Амми, сына Лота от его младшей дочери (Быт. 19; 36-38)? И разве Лот сын Арана не был племянником Авраама (Быт. 11; 27)? Очевидно, генеалогическое родство вовсе не облегчало отношения между этими народами и сынами Израилевыми. И если кровь связывала их воедино, то соответствующие им культы, тем не менее, разделяли их. Чемош бог Моавитян и Милком бог Аммонитян, были в глазах Иудеев «скверной» – как и все боги на земле, хранившие свои народы – а поклонявшиеся им, были врагами и подлежали уничтожению.

Иудейский расизм, независящий от религии, заключается в признании Иудеем и соответствующем с ним обхождении всякого урожденного Жида, в независимости от религиозного вероисповедания. Очевидно, это сравнительно недавний феномен, появившийся не ранее восемнадцатого или семнадцатого столетий, с той поры, как масонские ложи, вдохновленные Израилитами2, стали играть определяющую роль в политике Западных наций. Возможно, он был продуктом влияния Западного рационализма на Иудеев, не взирая на них самих. Но в большинстве своем он нашел впечатляющее выражение в конце девятнадцатого и в течение двадцатого века в Сионизме, который может быть назван прогрессивным авангардом Жидовского национализма. Сионистское движение, вне всякого сомнения, с уважением относится к религиозной традиции Талмуда и Торы, но ни коим образом не идентифицирует себя с ней. Это «националистически» ориентированная политическая вера, которую, однако, нельзя сравнивать, скажем, с ее подобием в современной Греции, с тех пор как последняя стала неразлучной с официальной государственной религией3. На мой взгляд, Сионизм в большей степени национализм нежели «расизм», поскольку он подразумевает возвеличивание Жидовского племени без всякого восторженного осознания кровной сплоченности, объединяющей разнообразные народы пустыни, обычно именуемые «Семитами».

Несмотря на то, что это современное выражение, этот Иудейский национализм в своей сущности не отличается от той сплоченности, что последовала за оглашением Моисеем эры Закона, существовавшего среди сынов Израилевых с тринадцатого столетия до Христианской эры. Тогда религия Иеговы играла первостепенную роль. Но ее роль заключалась именно в формировании чувства во всех Иудеях – от самых влиятельных вплоть до самых бедных – что они есть избранный народ, привилегированный, отличный от других, даже состоящих с ними в тесном кровном родстве и возвышенный над всеми ними. И сейчас Иудеи чувствуют это все больше и больше даже без помощи национальной религии, что говорит о снижении значения религии в их среде, за исключением нескольких давних центров Иудейских ортодоксов.

Другими словами на протяжении столетий Жиды, бывшие незначительным Ближневосточным племенем среди многих других, племенем очень близким к иным по языку и религии до прихода Авраама4, и в особенности до реформы Моисея, постепенно стали, под влиянием Моисея и его приемников Иисуса Навина и Халева, а позже под влиянием пророков, людьми, до краев заполненными собственным идеалом ими же и сотворенным, не имевшими ничего, кроме презрения к окружавшим их людям той же расы, и еще с большим основанием к людям иных рас, видя только «скверну» во всех их богах. И даже – как это сделал Ездра, предводительствовавший Иудеями после долгого Вавилонского пленения – отрекаясь от тех из своих родичей, кто, оставшись в Палестине, взяли себе жен из Хананеев, под предлогом, что они утратили нить, связующую их семейства с Иеговой и потому в них ослабело осознание «избранного народа», народа столь непохожего на других.

Они могли бы остаться в неопределенности, обособленные от всего остального мира в силу национальной гордости как несоразмерной, так и неоправданной, поскольку даже для Античности они уже представляли собой по преимуществу расово-смешанные гибриды, хотя бы по причине своего долговременного пребывания в Египте. Остались бы Иудеи по собственному почину в самоизоляции и мир, несомненно, не понес бы великих потерь – даже напротив. Но они не сделали этого, поскольку идея «единственного живого Бога» – Бога «истинного» в противоположность «лживым» богам, местным богам, чья мощь была ограничена другими людьми – могла только предполагать раньше или позже идею универсальной истины и человеческой общности. Единственный «живой» Бог, в то время как остальные были просто неодушевленным материалом, самое большее оживленным нечистыми силами, мог только логически быть подлинным Богом всех возможных поклоняющихся ему созданий, т.е. всех людей. Чтобы отвергнуть подобное допущение потребовалось бы, чтобы они также приписали жизнь, истинность и великодушие богам других народов, другими словами, они должны были прекратить рассматривать их только как «скверну». И Иудеи отказались принять это, после всех проповедей и угроз своих пророков. Единый Бог мог на самом деле предпочесть только единственный народ. Но так было необходимо, чтобы он был с необходимость Богом всех народов – единственный, о ком они не подозревали, в силу своего безумного скудоумия, тогда как только «избранный народ» оказывал ему почести.

В начале отношение Иудеев, как захватчиков Палестины, к народам, поклонявшимся иным богам, нежели Иегова, было полным ненависти и жажды их уничтожения. После того как закончилось длительное сопротивление Хананеев, и в особенности, когда Иудеи потеряли большую часть и без того своей малой международной значимости, которой они когда-либо обладали, ставши обычными подданными Эллинских властителей, преемников Александра Великого, а позже Римских императоров, их позиция свелась к выбросу на духовное пастбище приходящего в упадок мира не только идеи о тщетной пустотности всех богов (дабы спасти собственного Бога), но также и лживое представление о «человеке», независимом и отчужденном от других людей. О «человеке», лишенном корней, о гражданине мира, созданном «по образу Божьему», коего Израиль – избранный народ – народ Откровения имел целью напутствовать и привести к истинному «счастью». Такова была позиция Иудеев более или менее заметно связавших себя Эллинизмом, тех, кто с четвертого столетия нашей эры и вплоть до завоевания Арабами в седьмом веке, формировал значительную и чрезвычайно влиятельную часть населения Александрии, а также всех крупных городов Эллинского мира, который позже должен был стать Римским. И это также позиция Иудеев в наше время, позиция, делающая их совершенно отличными от других – опасными людьми: «элементом разложения» для других народов.
Поэтому имеет смысл проследить историю развития данной позиции.

Эти семена, как я уже говорила, проросли в фанатизме служителей и пророков «пяте» и «живому Богу», от Самуила и вплоть до знатоков Каббалы. Наконец, очень существенный момент, о котором не след забывать, если кто-то пытается это понять, что «пята Господня» Иудеев принадлежит трансцендентному богу, а не имманентному. Он находится по ту сторону Природы, сотворенной им из ничего5 волевым актом, и в своей сущности [эссенции] отличен от нее, причем отличен не только от ее формальной манифестации, но также и от всего того, что незыблемо может лежать в ее основе. Он не является Мировым Духом6, в которого верили Греки и все остальные Индоевропейцы, и в котором Брахманизм до сих пор видит высшую Реальность. Он сотворил мир – словно фабричный рабочий искусный автомат – извне7. И он навязал ему по своей прихоти законы, которые пожелал; законы, которые могли бы быть совсем иными, если бы он захотел их видеть иными. И он дал человеку право владычествовать надо всеми другими тварями. И он «избрал» Жидовское племя среди прочих народов вовсе не за их внутреннюю ценность, как это ясно показано в Библии, но по собственному произволу в силу обещания данного им раз и навсегда Аврааму8.

С данной метафизической перспективы, невозможно рассматривать богов других народов как «одну из сторон» или «выражение» стопы Господней, т.к. по меньшей мере, этих богов символизировали в большинстве своем силы природы или небесные тела. И также невозможным было подчеркнуть неясное разнообразие людей и неопровержимое неравенство, всегда существовавшее среди различных человеческих рас и даже в большей или меньшей степени среди людей одной расы. «Человек», каким бы он ни был, единственный из сотворенных существ должен был обладать огромной внутренней ценностью, поскольку Творец создал его по «своему собственному образу» и поставил его, по этой причине над всеми живущими тварями. Каббала, вне всякого сомнения, указывает на это: «существует не сотворенное Бытие, которое творит – Бог; сотворенное существо, способное к творению – человек; и … остальные: вся полнота сотворенных существ – животные, растения, минералы – не способны к творению». Это наиболее абсолютизированный антропоцентризм и изначально лживая философия, поскольку очевидно, что «все люди» не являются творцами (очень далеки от этого!) и что некоторые животные фактически, по сути своей, творцы.

Но это еще не все. С этой новой гуманистической точки зрения Иудейство не только сохраняет свои позиции, как «избранного народа» – «святого народа», как говорится в Библии – чей удел донести миру уникальное Откровение, но все, что другие народы произвели либо надумали, имеет ценность лишь в той степени, насколько согласуется с этим Откровением, или насколько это может быть истолковано в соответствии с ним. Не в состоянии отринуть огромный вклад Эллинов в науку и философию, Иудеи Александрии, окультуренные Греками (а иногда и с греческими именами, как, например, Аристобул, живший в III в. до н.э.), не колеблясь, писали, что большинство значительных плодов Эллинской мысли – работы Пифагора, Платона, Аристотеля – были лишь обусловлены, в конечном счете, влиянием Иудейской мысли, имея своими источниками Моисея и пророков! Другие же, такие как Филон Александрийский, оказавший значительное влияние на Христианских апологетов, не осмеливались отрицать очевидную самобытность Эллинских гениев, но при этом сохраняли лишь идеи, тщательно ими поработанные, те, что они могли изменить или даже полностью деформировать, приведя в «согласие» с понимаем Моисеем «Бога» и мира. Их труды как продукт, соприкосновения разнородных элементов – в истории мысли получили название «Иудео-Александрийской философии» – были оригинальным собранием взаимосвязанных идей, почерпнутых в большей или меньшей степени непосредственно из Платона, хотя и не всегда в духе Платона, смешанных с давними Иудейскими представлениями о трансцендентной пяте Господней и сотворении человека «по его образу». Все это было, несомненно, излишними подпорками в глазах ортодоксальных Иудеев, для кого Закон Моисея был достаточным, но это было уникальным инструментом для захвата духовного контроля над Гоями на службе у Иудеев (ортодоксальных или нет), стремящихся исказить для других народов сферу Западной (а позже всемирной) мысли.

Иудео-Александрийская философия и религия все более и более проникнутые символизмом Египта, Сирии, Анатолии и, признанные в большей степени расово деградировавшими народами Эллинского мира составили фон, на котором Христианская ортодоксия, постепенно возникшая благодаря писаниям Павла Тарсянина и первым Христианским апологетам, в конечном счете, приобрела очертания во время череды Церковных Соборов. Как замечает Гилберт Мюррей: «это довольно странное занятие … изучать эти невразумительные собрания, чье представители, пролетариат из Леванта, суеверные, управляемые шарлатанами и безнадежно невежественные, все еще верили, что Бог может породить ребенка в лоне смертных матерей, неправильно понимавшие «Слово», «Дух» и «божественную Мудрость», словно людей, носящих эти имена, и превратившие понятие о бессмертной душе в «воскресение из мертвых», и в итоге придти к выводу, что именно эти люди выбрали верный путь, ведущий к величайшей религии Западного мира».

Поэтому Христианство первых столетий, проповедовалось на греческом (международном языке Ближнего Востока) Иудейскими, а позже Греческими миссионерами расово деградировавшим урбанизированным массам – демоническим по меркам любого свободного человека Эллинского полиса – где, несомненно, преобладал в большей степени неиудейский элемент, чем иудейский. Но то что доминировало было общепринятым религиозным сюжетом, который я не осмелюсь назвать «Греческим», но по преимуществу «Эгейским» или «до-Эллинским Средиземноморским», даже до-Эллинским Ближневосточным, а для людей Малой Азии, Сирии и Месопотамии более или менее служили в этом примером их первобытные культы. То был миф о юном боге преданном жестокой смерти9 – Осирисе, Адонисе, Таммузе, Аттисе, Дионисе – чья плоть (пшеничные хлеба) и кровь (виноградный сок) становились едой и питьем для людей, и кто во славе возвращался вновь к жизни Весной каждого года. Этот сюжет никогда не прекращал присутствовать в мистериях Эллады, как в классический период, так и ранее. Преображенный и «одухотворенный» аллегорическим пониманием более примитивных обрядов, он проявил себя в международных религиях «спасения», таких как культы Митры, Кибелы и Аттиса, конкурентами Христианства в Римской Империи. Как столь ясно увидел это Ницше, гениальность Павла Тарсянина заключалась в «придании нового значения древним мистериям», воспользовавшись старым доисторическим мифом, возвратив его к жизни, и истолковав его в таком ключе, что те, кто принял его интерпретацию также отныне и навсегда приняли пророческую роль Иудейства и его статус «избранного народа», как носителя уникального откровения.

Историкам почти ничего неизвестно о личности Иисуса Назорея, лишь немногое о его происхождении и первых тридцати годах жизни, так что некоторые серьезные исследователи даже усомнились в том, что он существовал. Согласно каноническим Евангелиям он был взращен в Иудейской вере. Но был ли он Жидом по крови? Определенные библейские пассажи склоняют некоторых к уверенности, что не был. Более того, они указывают на то, что жители Галилеи основали небольшую общину Индоевропейского населения в пределах Палестины. Во всяком случае, важна историческая причина того поворотного пункта, который представляло Христианство, было ли оно Иудейским или нет, но Иисус был представлен как Иудей, и даже больше, был представлен Павлом Тарсянином (подлинным основателем Христианства) – и всеми последующими апологетами Христианства на протяжении столетий – как, ожидаемый всем Жидовским племенем, Мессия. Важно то, что он, именно благодаря им, был интегрирован в Иудейскую традицию, создав тем самым связь между ней и давним Средиземноморским мифом о юном боге всего живого, умершим и воскресшим вновь – мифом который Иудеи никогда не принимали. Он стал Мессией – восприняв неотъемлемые атрибуты Осириса, Таммуза, Адониса, Диониса и всех прочих умирающих богов, восторжествовавших над Смертью, оттесняя их всех в тень ради своей собственной выгоды – тех же самых народов с непримиримостью, которую никто из них не знал, типичной Иудейской непримиримостью Павла Тарсянина, его учителя Гамалиила и всех служителей «Бога ревнителя», Иеговы. Древним мистериям не только был придан «новый смысл», но этот смысл был провозглашен пятой добра и пятой истины, а обряды и мифы языческой античности, с наиболее отдаленных времен, только «предуготовляли» и «прообразовали» его, как и древняя философия, соделавшая восприимчивыми души к принятию высшего откровения. И это откровение было для Павла – как и до него для Жидов Иудео-Александрийской школы, и для всех последующих поборников Христианства: Юстина, Климента Александрийского, Иринея, Оригена – дано Иудеям Богом «всего человечества».

Иудейская нетерпимость, до той поры исповедуемая единичными индивидуумами (и презренными людишками, которым никто и не думал подражать), распространилась с Христианством и позже с Исламом, как реакция против эллинизации Христианской теологии, на половину земного шара. И более того, этой крайней нетерпимостью и объяснялся успех религий, повязанных с традицией Израиля.

Я упомянула религии спасения, и в частности культы Митры, Кибелы и ее возлюбленного Аттиса, которые процветали в Римской Империи, когда Христианство было еще молодо. На первый взгляд каждый из них имел больше возможностей привлечь к себе неугомонные массы – от которых Римский порядок более не был достаточным – и, которые, будучи чрезмерно расово смешанны, чувствовали себя чужими по отношению к любому государственному культу, каким бы он ни был. Каждая из них предлагала среднему обывателю все – что предлагала и религия распятого Иисуса – с обрядами, которые даже в большей степени обеспечивали его приверженность, поскольку они были более дикими.

В третьем веке нашей эры культу Митры10 – древнему Индоевропейскому солярному божеству, созерцаемому сквозь тысячи кривых зеркал, что представляли расы и традиции его новых почитателей – казалось уготовано стать господствующим… при условии, что никакой решающий фактор не вмешается в пользу одного из его конкурентов. Бог пользовался любовью Римских легионеров и их военноначальников. Императоры верили в него и жаждали получить инициацию, участвуя в мистериях под кровавым ливнем искупительной Бычьей (еще теплой) крови. А все растущее число простых людей пополняло движение. Можно с уверенностью сказать, что мир под владычеством Рима, взамен Христианизации, на двадцать столетий едва не сделался Митраистским. С не меньшей определенностью можно сказать, что хотя он и не стал Митраистским, эта неудача была не по причине какого-либо «превосходства» Христианской доктрины спасения над учением жрецов Митры, и не в отсутствии кровавых ритуалов среди Христиан, но в защите предоставленной религии Распятого императором Константином, и не по какой иной причине11. На самом деле, именно благодаря крайней нетерпимости Христианства – главным образом, возможно даже исключительно – владыка Римского мира отдал ему предпочтение.

Император более всего желал дать этому огромному миру, населенному народами столь разноликих рас и традиций, максимально возможную сплоченность, без которой было бы трудно сопротивляться длительному внешнему давлению так называемых варваров. Единство вероисповедания было определенно единственно возможным вариантом подобной солидарности, которую он мог бы навязать Империи, при условии, что ее можно было достичь в кратчайшие сроки. Среди религий спасения, пользовавшихся популярностью, Митраизм без сомнения насчитывал огромное число верующих. Но он не выглядел способным достаточно быстро распространиться, прежде всего, потому, что не претендовал на единственно возможный Путь и единственную Истину. Пойти на подобный риск значило позволить конкурентам выжить, и сплоченность, которой так добивался Константин, могла бы быть и не достигнута, либо это растянулось бы на века, в то время как интересы Империи требовали, чтобы она была претворена в жизнь в течение нескольких десятилетий.

Можно было бы поговорить и о древнем культе Кибелы и Аттиса, однако его жрецы не провозглашали, следуя примеру Иудеев, что лишь они одни единственные обладают истиной. Наоборот они были уверены, как и все люди Античности (за исключением Иудеев), что истина имеет бесчисленное количество граней, и что каждое вероисповедание помогает своим верующим осознать одну из ее сторон. Поэтому они также позволяли конкурирующим религиям действовать в полной свободе.
Христианство в IV веке, хотя и пропиталось идеями и символами, позаимствованными из неоплатонизма или древнего Эгейского мистического субстрата или еще более отдаленными формами изначальной Традиции, унаследовало также и дух нетерпимости от Иудаизма. Даже его самые просвещенные приверженцы, по преимуществу воспитанные в традиционной Эллинской культуре, такие как св. Климент Александрийский или Ориген, далекие от отвержения древней мудрости, тем не менее, считали ее лишь предуготовлением для евангелий, и не рассматривали эти две мудрости равноценно. Они были уверены, что это было «прогрессом» от предшествующего к последующему, и Иудейское «откровение» удержало это преимущество над отдаленным эхом гласа стопы Господней, который мог бы прозвучать в языческих философах. Что до основных масс Христиан, то они отрицали, как «скверну» или «демонов» всех земных богов12, за исключением Единого, открывшего себя через Ветхий Завет пророков – Иудейских пророков – через Иисуса и его посмертного ученика, Павла Тарсянина. Последний являлся полноценным Иудеем, в то время как первого сочла Иудеем, «сыном Давидовым», Церковь, хотя в действительности его происхождение неизвестно и даже его историчность может ставиться под вопрос.

Именно та крепкая нить, что связала Христианство (и в частности «евхаристию») с древними мистериями, обеспечила их выживание вплоть до нашего времени. И для Павла Тарсянина это было гениальным политическим решением: придать старейшему мифу Средиземноморской ойкумены толкование, гарантировавшее его собственному народу неограниченное духовное владычество над этим миром и над всеми народами, которые были обречены на протяжении столетий находиться под его влиянием. Для императора Константина это было также гениальным политическим решением: избрать и поддержать религию, которая благодаря своему быстрому распространению, придала этническому хаосу, царившему в Римской Империи, единственно возможную сплоченность, на которую он был еще способен. И для вождя Германских племен Хлодвига, известного во французской истории как Кловис, это опять-таки было гениальным решением (и в его случае политическим): почувствовать, что ничто не сможет ему гарантировать долговременного влияния над соперниками, другими Германскими вождями, чем его собственная приверженность (и, в конечном счете, его воинов) Христианству в мире уже на три четверти Христианском, где можно было найти союзников в лице епископов, представлявших немалую силу. Именно политический гений, а не религиозный – и еще в меньшей степени философский – определил все, поскольку в каждом случае он был нацелен на могущество (личное или народное), материальную устойчивость и успех, но не на истину в полном смысле этого слова – ту, что находится в согласии с Извечным. Он был вызван вполне обычным мирским человеческим честолюбием, а отнюдь не жаждой познания Законов Бытия, и не алчбой единения с Сущностью [Эссенцией] всех вещей – Духом Космоса, трансцендентным и имманентным одновременно.

Если бы все было иначе, то не было бы причин религии Назорея торжествовать на протяжении столетий, ведь у нее были равные соперники. Но Христианство обладало одним практическим «преимуществом» над ними: своим фанатизмом и инфантильной нетерпимостью, унаследованной от Иудеев – фанатизмом и нетерпимостью, культивируемые в первоначальное время Церковью, и которые Римляне и Эллины находили смешными, а Германцы, взращенные в своей прекрасной вере, воинственной и космологической одновременно, вполне справедливо считали абсурдом. Но это придало Христианству воинствующий характер, которым обладало одно оно, с тех пор как ортодоксальный Иудаизм остался, да и останется верой немногочисленных индивидуумов.

Христианство могло в дальнейшем лишь побороться с другой религией, имеющей аналогичные универсалистские претензии и столь же нетерпимой. И действительно, вплоть до сего дня, оно значительно утратило свои позиции, только когда начало противостоять Исламу и в наше время такой лживой религии как Коммунизм.

Примечания:
1) Савитри Дэви бесспорно права в этом положении. И лучшим подтверждением тому, служит признание раввина Эльханана Вассермана (окончившего свою жизнь, кстати, в паровозной топке): «Мы должны знать, что в соответствии с нашими взглядами происхождение как таковое, помимо Торы, лишено всякой ценности, и что национальная идея есть не что иное, как новый идол».– пер.
2) Так основателями Ордена «Мемфис и Мицраим» были братья Беддарид, главой «Golden Dawn» Самуил Лиддел Мазерс, Великим Мастером «Hermetic Brotherhood of Luxor» Макс Теон и т.д. – пер.
3) Имеется в виду режим, так называемых, «Черных полковников», просуществовавший с 21 апреля 1967 по 24 июля 1974, когда Православие было признано государственной религией Греции.- пер.
4) Савитри Дэви совершенно справедливо связывает формирование Иудейского духа с этими двумя именами. Характерно, что и жиды признают это: комментируя пассаж «И призвал там Авраам Имя Б-га» (Брейшис, 13:4) раввины утверждают, что в нем «следует читать не ваикра – «он призвал», а вайакри – «побудил других призвать» Имя Б-жье» (Сота, 10б). Т.е. прямо говорится о прозелитической миссии Авраама – пер.
5) А.Г. Дугин указывает на то, что творение «из ничто» (ex nihillo) на церковнославянском звучит как «от не сущих», т.е. «из несуществующего». Характерно, что в славянских языках нет бытийного дуализма, заложенного в латинской паре глаголов – «esse» и «existere», т.е. «быть» и «существовать». В латинском языке «существовать» («existere») дословно означает «быть вовне», тогда как «esse» – «быть в себе». В этом заключается трансцендентное (бытие человеком заимствуется извне, и тогда он признается прахом и пылью, что в дальнейшем порождает антропоцентризм) и имманентное (бытие соприсутствует в человеке, что делает его БогоЧеловеком) понимание ПервоПринципа. В русском языке любой факт существования означает бытийную связь с сущностью, «бытийным центром», что говорит об изначально заложенном понимании БогоЧеловека, Sonnenmensch’a – пер.
6) В оригинале автор употребляет выражение «Ame de l'Univers», параллельно используя санскритский термин «Параматман» (Величайший Атман). Заметим, что французское «ame» – «дух», «душа», фонетически близко к санскритскому «atman» и германскому «аtmen» – «дух», «дыхание». В данном случае, уместно говорить именно о Мировом Духе – ПервоПринципе или Сверх-Бытии, нежели о Мировой Душе «Anima Mundi», которая является лишь одним из уровней универсальной манифестации. В целом система Веданты утверждает, что ПервоПринцип является одновременно, как трансцендентным по отношению к универсальной манифестации, так и имманентным ей – пер.
7) Очень выпукло эта момент представлен в послании Апостола Павла к Римлянам — «А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие ли скажет сделавшему (его): «зачем ты меня так сделал»? Не властен ли горшечник над глиною, чтобы сделать из той же смеси один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого?» (Рим. 9, 20-21). Характерно, что у православных апологетов, и в частности, в толковании блаж. Феофилакта епископа Болгарского эта бесспорно иудейская по своему характеру мысль сглаживается и переводится в иное русло: «Пример этот употребил Павел не для того, чтобы уничтожить свободное произволение наше и представить нас недеятельными и неподвижными, но для того, чтобы научить нас, как должно покоряться Богу и оказывать Ему глубокое и безмолвное повиновение. Как горшечник, рассуждает, из одной и той же глины делает, что ему угодно, и ни один из сосудов не противоречит ему, так и ты не спрашивай у Бога, почему Он людей, хотя они одного и того же рода, одних наказывает, а других награждает; напротив, благоговей пред Ним и подражай глине. Как та покорна руке горшечника, так и ты покорствуй определению Распорядителя вселенной. Знай же, читатель, что как в сосудах не от глины зависит, что иное выходит на почетное, а иное на низкое употребление (ибо глина одна и та же), но от употребления пользующихся изделием, так и в людях не от природы зависит, что одни достойны наказания, а другие наград (ибо природа одна и та же), но от произволения». — пер.
8) Ветхий Завет очень четко формулирует ответ на этот вопрос – «Этот народ Я образовал для Себя; он будет возвещать славу Мою» (Ис. 43:21). Здесь уместно напомнить о големическом происхождении Жидовского племени, которое Мигель Серрано полностью отождествлял с Яхве, как проекцией Демиурга – пер.
9) Как убедительно показал Герман Вирт, воссоздавший данный миф в его первозданном виде – это была изначальная Гиперборейская парадигма, позже во многом искаженная в расовом хаосе Средиземноморского региона – пер.
10) В действительности все гораздо сложнее. Вот, что пишет один из наиболее квалифицированных современных востоковедов Р.К. Зехнер: «Одно существование нескольких записных дощечек, с обетами, посвященных «богу Арейманиосу», без всякого сомнения, доказывает, что римские поклонники Митры происходили не от какой-либо зороастрийсской секты, как таковой, признанной в Иране, но от поклонников daevas, которых зороастрийцы полностью осуждали, и которых считали ведьмаками» – пер.
11) Тем не менее, М. Серрано в книге «Воскрешение героя», рассматривая доктрину астрологических циклов, говорит, что поскольку культ Митры, убийцы Быка, принадлежал эпохе Овна, с приходом эпохи Рыб его должна была заменить вера Кристоса-Космократора, приносящего в жертву Агнца. Однако Иудеи, исказив сущность новой формы изначальной Традиции в первую очередь благодаря Павлу Тарсянину, превратили Арийское оружие против сил Демиурга – Кристианство – в Христианство Иудейского Мессии Иешуа – пер.
12) Надо сказать, что Эллины и Египтяне платили им и жидам той же монетой, видя в Иегове Змея-Пифона, побежденного Аполлоном Гиперборейским, того Змея, которого греческая традиция отождествляла с египетским богом Сетом, с Красным Ослом. Так неоплатоник Росцеллин (живший в IV веке) в своей книге «Иудеи и христиане» писал: «Поистине ужасен змеиный век Алекто. Воспрял Пифон – иудейский Иегова, и неслыханную борьбу ведет с ним Аполлон, которого христиане именуют Люцифером» – пер.

Данный текст извлечен из III главы книги Савитри Дэви «Память и Рефлексия Арийской Женщины» (Калькутта: Савитри Дэви Мукхерджи, 1976).

Похожие статьи:

ГостинаяТерритория правды

ФилософияПо следам слухов или слухи с оказией

ТрадицииРусская изба. Обитель гармонии и счастья

Альтернативная историяО Русском философско-ведическом мировоззрении. Часть 2

Славянские обрядыСлавянские привороты

Рейтинг
последние 5

Magyar Szabad

рейтинг

+1

просмотров

731

комментариев

0
закладки

Комментарии