Прикосновение к свету

Промозглой балтийской ночью, когда под колёсами грязь, а с неба морось, обречённо кряхтя на ухабах, на Левашовскую пустынь из Ленинграда двигался грузовик, ведомый до чёртиков уставшим, оглохшим от постоянного недосыпа шофером. Рядом в кабине, целя невидящим взглядом в лобовое окно, залепляемое мокрой жижей снега, сидел второй, одетый в кожанку, полы которой едва прикрывали рукоять торчащего из кармана галифе нагана. Молодая поросль ельника расступалась, напуганная светом фар и простуженным сипом мотора.

Полуторка надрывно взвизгнула и остановилась, нависнув бортом над краем ямы, уже изрядно наполнившейся небесной кровью типичных балтийских осадков. Двое молча вышли из кабины и влезли в кузов. Грохнув о задние колёса открытым бортом, движениями, по которым было ясно, что они привычны и обыденны, словно для опытного каменщика укладка кирпичей, они начали сгружать в яму привезённое – окоченевшие, грязные, бесформенные трупы. Трупы людей…

* * *
Спустя семь десятков лет этим же путем по асфальтовому автобану ехал тёмно-синий «Ford Focus» с четырьмя пассажирами: трое взрослых – двое мужчин и женщина и подросток. Время уже изрядно перевалило за восемь вечера. Автомобиль остановился на обочине напротив монумента не понятного, но страшащего своей композицией – было в нём что-то зловещее, почти осязаемое.
Подойдя к калитке ворот, прочитав расписание и убедившись, что они опоздали, один из взрослых постучал, с уверенностью в том, что ни кто не откроет, скорее так, на всякий случай.
Позаглядывая в щели и убедившись, что ни какого движения, или вообще признаков жизни за воротами нет, старший из взрослых, несмело двинулся вдоль забора влево от калитки. Через три десятка шагов забор кончился, точнее, кончились доски на обрешётке. Забор ремонтировали. Он окликнул остальных и они вошли в Левашовскую пустынь – место захоронения репрессированных. Именно захоронения, но отнюдь не погребения, ибо если людей, словно тухлое мясо сваливают в яму, а затем присыпают землёй, погребением не назовёшь.
Мужчины и подросток обнажили головы. Начинал моросить привычный питерский дождь. Они не спеша пошли вдоль по аллейке. Подойдя к колоколу, висевшему здесь под навесом один из них ударил в него, тем самым, обнаружив своё присутствие.
Они двинулись дальше. Слева и справа среди елей виднелись крестики, обелиски, плиты. Порой овалы с портретами и именами погибших размещались прямо на деревьях. Почти у каждого знака скорби – цветы. Старший время от времени приглушенно говорил по мобильнику, а затем указывал направление движения.
Видимо, найдя то, что искали, группа остановилась.
Черная, влажная от дождя мраморная табличка с портретом. Надпись: «Поэт Борис Петрович Корнилов. 27.VII. 1907 – 20.II.1938. Родился в г. Семёнове Нижегородской губернии», ниже стихи поэта-земляка Александра Плотникова. Цветы.
Один из пришедших, достав из кармана платок, протёр мрамор от еловых игл, упавших вниз вместе со слезами небесных ангелов. Дождь.
«Креста нет, который Карп Васильевич устанавливал».
«Жаль».
Мужчины закурили. Постояв ещё немного, двинулись в обратный путь. Ели, словно проросшие сквозь землю души людей еле заметно покачивали им вслед своими лапами.
На обратном пути в машине почти не разговаривали. Лишь миновав поворот на Петербург разговор начал помаленьку клеиться. Левашовская пустынь осталась позади. Левашовская пустынь осталась в сердцах.

* * *
Днём раньше, в начале августа того же две тысячи восьмого года, отец и сын вышли из дверей станции метро «Гостиный двор» и двинулись по Невскому в направлении к каналу Грибоедова. Уверенная походка немного отличала их от праздно шатающейся толпы. Моросил дождь. Перейдя канал, свернули к «Спасу на крови» и, не доходя по набережной до дома под номером девять, свернули влево. Пройдя под аркой остановились у парадной. Из-под козырька над дверями на пришедших уставился глаз камеры наружного наблюдения.
«Могу я чем-нибудь помочь?»
«Мы хотели бы посмотреть, где жил писатель…»
«Зощенко?»
«Ну, да. Зощенко».
«Музей-квартира Зощенко на реконструкции».
«А в этом подъезде жил ещё Борис Корнилов. Мы его земляки, приехали из Нижнего Новгорода…»
Щелкнул замок. Двое вошли внутрь. Консьерж в майке и тренировочных штанах в будочке под лестницей ел яблоко.
«В какой квартире, знаете?»
«В сто двадцать третьей».
«Четвёртый этаж».
Отец и сын, похоже, ещё не верящие в то, что это случилось именно с ними, стали подниматься по пролётам довольно широкой, потёртой бесчисленными ногами, лестнице. Пройдя мимо открытой для взора, но закрытой для доступа двери квартиры Зощенко, через два пролёта остановились перед железной, окрашенной в коричневое дверью. Над дверью табличка с номерами квартир: « 121, 122, 98, 124…» Цифра «98» написана на номере закрашенном белым. Видимо, квартиры «срослись» из соседнего подъезда.
Осмотревшись вокруг, и убедившись, что камер нет, старший достал из грудного кармана сверток, из которого извлёк небольшую табличку медного оттенка. «В этой квартире в 1932 – 1937 гг. жил русский поэт Борис Петрович Корнилов». Совершив ряд манипуляций, быстро, без лишних движений, он укрепил табличку над дверью. Младший в это время смотрел вниз лестницы, дабы предупредить, если что-то не так. Еще раз оглядевшись, стали спускаться.
Затем, эти двое, поблагодарив консьержа, также быстро вышли из парадного и, миновав вышеупомянутую арку, смешались с праздной толпой.
Светило солнце.

* * *
Память, словно корабельный сосняк, ведомый ввысь не разумом, но лишь силою вечных Земли и Неба, прорастёт, поднимется не только до, но и выше, гораздо выше человека. Ибо, и сам человек жив лишь до тех пор, пока жива память о нём.



Левашовская пустошь

Дороги памяти ведут меня
и снова,
как год назад,
в такой же хмурый день,
стою перед тобою, Левашово,
России несмываемая тень.

Одеты ели в траурные платья…
Кто здесь уснул – давно не видят сны…
Мы слишком дорогие цены платим
за краткие мгновенья тишины.
Какою верой может быть оправдан
на собственной крови безумный пир?
Каких еще богов России надо,
чтоб снизошел в умы и души мир?
Пусть свет отмыть от тени невозможно,
Россия эту боль перомогла…

Но колокол опять гудит тревожно…
Течёт смола слезами по стволам.

Вячеслав Карташов
член Союза писателей России

Похожие статьи:

ПолитикаРепрессии за гранью рассудка

СССРНиколай Ежов и ежовщина

СССРЛиенц-45. К 70-летию трагедии

СССР"С чего начиналась Родина..." или как образовался СССР

СССРРелигия и духовенство в годы Советской власти

Рейтинг
последние 5

Вящеслав

рейтинг

+8

просмотров

1880

комментариев

2
закладки

Комментарии